Демография России: от царских времён до текущего момента

Введение

Актуальность темы

Демография — не просто набор статистических показателей. Это интегральный индикатор, в котором отражаются войны и реформы, качество жизни и эффективность государства, поведенческие сдвиги и культурные трансформации. Для России, Украины и Беларуси — трёх государств, выросших из общего исторического ядра — демографическая история представляет особый интерес: она позволяет сравнить траектории развития в сопоставимых стартовых условиях и понять, где общие закономерности демографического перехода нарушались под воздействием катастроф и политики.

Актуальность темы усиливается текущей ситуацией. Все три государства находятся в состоянии депопуляции и старения населения, а прогнозы на ближайшие десятилетия предполагают дальнейшее сокращение численности. Понимание долгосрочных трендов — необходимое условие для выработки демографической политики, оценки нагрузки на пенсионную систему и рынок труда, планирования миграционных потоков. При этом публичные дискуссии о демографии часто страдают от смешения краткосрочных колебаний с долгосрочными трендами и от политизации отдельных сюжетов (миграция, национальный состав, «демографическая яма» 1990-х). Исторический взгляд позволяет отделить одно от другого.

Исследовательский вопрос и гипотеза

Исследовательский вопрос: как долгосрочный демографический переход в трёх восточнославянских государствах — России, Украине и Беларуси — сочетался с краткосрочными катастрофами XX века и государственной демографической политикой, и в каких точках траектория региона отклонялась от «нормальной» модели перехода — с запаздыванием, ускорением или обратным движением?

Рабочая гипотеза: траектория региона в целом следует глобальной модели демографического перехода, но с двумя системными отклонениями:

1. Разрывы, вызванные катастрофами (Первая мировая и Гражданская войны, голод 1932–1933 гг., Великая Отечественная война, трансформационный кризис 1990-х), которые деформировали возрастную структуру и создали «демографические ямы», дающие эхо-волны на протяжении десятилетий.
2. Незавершённость эпидемиологического перехода в России к моменту распада СССР — стагнация продолжительности жизни и рост мужской смертности в 1970–1980-х гг., что в литературе описывается как «обратный эпидемиологический переход»¹.

Государственная политика при этом рассматривается как фактор, способный менять календарь демографических событий (например, сдвигать рождения во времени), но не отменяющий долгосрочных трендов. Это различие между календарём и итоговой рождаемостью реальных поколений принципиально для глав 3 и 4.

Объект и предмет исследования

Объект: население Российской Федерации, Украины и Республики Беларусь в границах современных государств на 1 января 2025 года.

Предмет: динамика численности, рождаемость, смертность, миграция, возрастная структура и государственная демографическая политика.

Территориальные рамки: принципиальная оговорка

Все исторические данные в статье пересчитываются (или, где пересчёт невозможен, сопровождаются явной оговоркой) в границах трёх современных государств. Это методологическое решение имеет два следствия.

Во-первых, оно позволяет сопоставление: без пересчёта сравнение численности населения Российской империи, СССР и постсоветских государств было бы некорректным. Ориентировочные данные переписи 1897 г. в современных границах: Россия (без Тывы и Калининградской области, не входивших в империю или не учтённых) — 67,4–67,5 млн человек, Украина (включая Крым) — 23,4 млн, Беларусь — 6,9 млн². Эти цифры требуют окончательной сверки по конкретному изданию переписи, но задают порядок величин, с которыми работает статья.

Во-вторых, оно требует оговорок. Для периода после 2014 г. все данные приводятся с указанием, включают ли они Крым и Севастополь. Для Украины даётся диапазон оценок: от 29 до 39 млн человек в зависимости от учёта территорий, беженцев и методики³. Для России данные Росстата включают полуостров; для международных баз (ООН, Всемирный банк) допущения иные. Это не политическая позиция, а требование сопоставимости: смешение разных территориальных допущений в одном ряду сделало бы выводы невоспроизводимыми.

Методология и источники

Статья опирается на три группы методов.

Историческая демография — работа с ревизиями (1719–1858), метрическими книгами (до 1918 г.), материалами переписей (1897, 1920, 1926, 1937, 1939, 1959, 1970, 1979, 1989, 2001/2002, 2009/2010, 2019/2021) и текущим учётом ЗАГС. Каждый тип источника имеет ограничения: ревизии учитывали только податное население, метрические книги — по конфессиям с разной полнотой, советская статистика 1930-х гг. политически ангажирована. Эти ограничения оговариваются по ходу текста, а не выносятся в отдельный параграф: они встроены в интерпретацию конкретных цифр.

Демографическое балансовое уравнение — для интерполяции между переписями и для оценки потерь в катастрофах:

Численность на конец = Численность на начало + Родившиеся − Умершие + Миграционный баланс

Метод позволяет отделить прямые потери (смертность, недожитие) от косвенных (недорожденные), что критично для глав 2 и 4. Оценки потерь в статье подаются как условные: не «погибло X человек», а «оценка демографических потерь составляет X–Y в зависимости от допущений».

Теория демографического и эпидемиологического перехода — не только во введении, но «прошита» по всем главам. Демографический переход описывает движение от традиционного к современному типу воспроизводства: снижение смертности → снижение рождаемости → стабилизация или депопуляция⁴. Эпидемиологический переход описывает сдвиг смертности от экзогенных причин (инфекции, голод, травмы) к эндогенным (хронические заболевания, старение)⁵. В каждой главе ставится вопрос: где Россия, Украина и Беларусь шли в общем тренде, а где — с запаздыванием, ускорением или обратным движением.

Национальный состав отдельным параграфом не выделяется. Категория «национальность» в переписях — самоопределение, а формулировки вопроса и перечни категорий менялись между переписями, что делает прямые сравнения некорректными. Национальный и конфессиональный состав обсуждается внутри глав 1, 2 и 4 — там, где он меняет интерпретацию демографических процессов (региональные различия в рождаемости, депортации, миграционные сдвиги), — но без оценок и без политизации.

Периодизация

Статья делится на четыре периода, каждый из которых соответствует определённой фазе демографического перехода и типу шоков:

Границы периодов — не жёсткие: например, голод 1932–1933 гг. относится к периоду катастроф, но его демографические последствия прослеживаются в советском периоде; трансформационный кризис 1990-х начинается до распада СССР. В тексте эти пересечения оговариваются.

Структура статьи

Глава 1 рассматривает имперский период: старт перехода, его запаздывание на востоке и «фотографию» 1897 г. Глава 2 — катастрофы 1914–1945 гг.: как шоки деформировали тренд, но не отменили его. Глава 3 — советский период: ускоренная фаза перехода, накопление скрытых проблем и первые признаки кризиса. Глава 4 — постсоветский период и современность до 2025 г.: трансформационный кризис, пронаталистская политика, пандемия и прогнозы. Заключение отвечает на исследовательский вопрос и формулирует системные особенности траектории региона.

Глава 1. Демография в Российской империи: от петровских ревизий до первой переписи

Имперский период — это время, когда на территории будущих России, Украины и Беларуси демографический переход только начинался. Регион в целом оставался в традиционном режиме воспроизводства с высокой рождаемостью и смертностью, но внутри него уже намечались сдвиги, которые к концу XIX в. станут необратимыми. Ключевой вопрос этой главы: где, когда и с каким запаздыванием начался переход, и какие региональные различия он унаследовал от предшествующих столетий.

1.1. Учёт населения в XVIII — начале XIX века: ревизии и их ограничения

1.1.1. Ревизии как фискальный инструмент

До конца XVIII в. учёт населения на территории Российской империи не был демографическим в современном смысле. Первая ревизия, объявленная указом Петра I от 26 ноября 1718 г., преследовала сугубо фискальные цели — учёт податного населения для подушного обложения. Ревизии проводились нерегулярно, с интервалами в 13–20 лет, и охватывали далеко не всё население.

Что оставалось за рамками учёта:

• дворянство, духовенство, часть купечества;
• армия и флот;
• инородческое население (значительная часть нерусских народов);
• женщины — учитывались не всегда и не везде.

Кроме того, ревизии фиксировали приписное, а не фактическое население. Между ревизиями люди перемещались, умирали, рождались, но «ревизская душа» оставалась в списках до следующей переписи. Это создавало заниженную и структурно смещённую картину: в местах выхода переселенцев численность «душ» сокращалась, в местах оседания — росла, но с запозданием на годы.

1.1.2. Динамика численности: что можно извлечь из ревизий

Несмотря на все ограничения, ревизии позволяют оценить порядок величин и динамику. По данным X ревизии (1858 г.), в границах, охваченных учётом, насчитывалось около 74–80 млн душ обоего пола. Для сравнения: первая ревизия 1719 г. учла около 14 млн человек. Однако эти цифры несопоставимы напрямую: территория империи расширялась, а полнота учёта менялась.

Более надёжный показатель — среднегодовой прирост в стабильных границах. По расчётам В.М. Кабузана, в границах 1719 г. прирост составил: от I ко II ревизии — 0,67%, от II к III — 0,94%, от III к IV — 1,02%, от IV к V — 0,61%. Эти колебания отражают не только естественное движение, но и войны, эпидемии и миграции.

Региональная дифференциация проявилась уже на этом этапе. В районах преимущественного расселения русских (Центрально-Промышленный, Северный, Озёрный районы) темпы прироста были ниже среднего — от 0,07 до 0,72% в разные периоды, тогда как в районах с более высокой долей других народов — выше. Это раннее различие станет устойчивой чертой: западные и южные окраины росли быстрее центра и севера.

1.1.3. Что ревизии не показывают

Ревизии не дают ответа на ключевые вопросы демографического перехода: какова была рождаемость и смертность, как менялись возрастные структуры, какова была продолжительность жизни. Для этого нужны метрические книги — церковный учёт рождений, браков и смертей, который велся по конфессиям. Но метрические книги не сопоставимы между конфессиями без поправок: православные, католики, лютеране, иудеи и мусульмане учитывались раздельно и с разной полнотой. Для территорий современных Украины и Беларуси это особенно важно: значительная часть населения принадлежала к униатской, католической и иудейской традициям, и их учёт мог отставать от православного.

Именно поэтому до середины XIX в. мы можем говорить о динамике и пропорциях, но не о переходе. Переход начинается там и тогда, где и когда можно зафиксировать устойчивое снижение смертности, а затем и рождаемости.

---

1.2. Демографические процессы в XIX веке: традиционный тип воспроизводства и начало перехода

1.2.1. Дискуссия о датировке начала перехода

Ключевой вопрос исторической демографии России — когда начался демографический переход. Здесь существуют две основные позиции.

Позиция Б.Н. Миронова: переход начался со второй трети XIX в. (1830–1840-е гг.) и завершился к 1960-м гг. Процесс «начался с западных губерний, населённых протестантами, католиками и иудеями, и постепенно распространился на восток и юг, охватывая крупные, а потом мелкие города, крестьянство губерний промышленной ориентации и, наконец, сельскохозяйственные регионы».

Позиция А.Г. Вишневского: переход стартовал на рубеже XIX–XX вв. и завершения пока не получил.

Для исследовательского вопроса этой статьи важна не столько победа одной из датировок, сколько пространственная логика, которую обе они фиксируют: переход начинается на западе и распространяется на восток. Это прямо отвечает на вопрос о запаздывании: восточные регионы (Сибирь, Урал, Поволжье) входили в переход позже западных (современные Беларусь, Украина, Прибалтика), и это запаздывание будет воспроизводиться на протяжении всей дальнейшей истории.

1.2.2. Традиционный режим воспроизводства: масштаб и структура

К концу XIX в. регион всё ещё оставался в традиционном режиме. Данные по Европейской России (в границах, близких к современной РФ) дают представление о его параметрах:

Показатель 326‰ (326 промилле) означает, что из каждой 1000 детей, родившихся живыми, 326 умирают, не достигнув одного года.

Для сравнения: во Франции ОКР едва превышал 20‰, в Германии — 34,3‰, в Англии и Уэльсе — 28–29‰. Младенческая смертность в Европейской России (260–326‰ в разных оценках) была выше, чем в Германии (222‰), Франции (164‰), Италии (156‰), Англии и Уэльсе (156‰) и Ирландии (109‰).

Эпидемиологический переход на этой стадии ещё не начался в устойчивой форме. Смертность определялась экзогенными причинами: эпидемиями острозаразных болезней (тифы, натуральная оспа, холера, дизентерия), голодом, антисанитарными условиями жизни. В неблагоприятные годы ОКС поднимался до 41‰ (например, в 1892 г.). Это означает, что снижение смертности, которое могло бы дать старт переходу, ещё не стало устойчивым трендом.

1.2.3. Брачность и семейная структура

Традиционный режим воспроизводства опирался на раннюю и почти всеобщую брачность. По переписи 1897 г., в возрастной группе 20–29 лет в браке состояли 75,9% женщин, в группе 30–39 лет — 87,3%. Высокая брачность сочеталась с многодетностью и слабым внутрисемейным регулированием рождаемости. Роль общины и церкви в репродуктивном поведении оставалась определяющей.

1.2.4. Региональные различия: восток—запад

Региональная дифференциация, наметившаяся ещё в ревизионный период, к концу XIX в. стала отчётливой. Данные губернских отчётов показывают устойчивую картину:

• Наибольшая рождаемость и смертность — в восточных и центральных губерниях: Оренбургская (ОКР 61,1‰), Самарская (57,7‰), Область Войска Донского (57,0‰), Калужская (56‰).
• Наименьшая рождаемость — в остзейских губерниях (26‰) и западных губерниях в целом.
• Наибольшая смертность — в Самарской (42,2‰), Оренбургской (41,6‰), Пермской (39,8‰), Калужской (38,1‰) губерниях; наименьшая — в остзейских (18,6–19,3‰), Келецкой (20,0‰), Ковенской (20,7‰).

Этот градиент — восток/центр = высокая рождаемость и смертность; запад = низкая — отражает не только экономические и культурные различия, но и разную стадию демографического перехода. Западные губернии (современные Беларусь, Украина, Прибалтика) входили в переход раньше; восточные и центральные — позже. Это и есть та «пространственная логика запаздывания», которая будет воспроизводиться в XX в.

---

1.3. Первая всеобщая перепись 1897 года и её значение

1.3.1. Методика и масштаб

Перепись 1897 г. — первая и единственная всеобщая перепись Российской империи. Она была проведена по состоянию на 9 февраля (28 января по старому стилю) 1897 г. и охватила 125,6 млн человек в границах империи (без Великого княжества Финляндского). Обработка данных заняла восемь лет; публикация результатов началась в 1898 г. и завершилась в 1905 г. — всего было выпущено 119 книг в 89 томах.

Перепись фиксировала сословие, родной язык, вероисповедание и профессию, что позволяет реконструировать не только численность, но и структуру населения.

1.3.2. Численность в современных границах

Пересчёт данных 1897 г. в границах трёх современных государств даёт следующие ориентировочные цифры:

Эти цифры — «нулевая точка» для всех последующих сопоставлений. Они показывают, что к концу XIX в. на территории будущих трёх государств проживало около 98 млн человек, причём на Россию приходилось примерно две трети, на Украину — около четверти, на Беларусь — около 7%.

1.3.3. Урбанизация и социально-экономические контрасты

Перепись 1897 г. зафиксировала низкий уровень урбанизации: городское население составляло около 15%. Это означает, что демографические процессы определялись деревней, а город оставался островком иных режимов рождаемости и смертности (в городах смертность часто была выше из-за скученности и антисанитарии, но рождаемость — ниже).

Социально-экономические контрасты между губерниями были значительными. Промышленные центры (Петербург, Москва, Донбасс) притягивали мигрантов, но не обеспечивали им лучших условий жизни. Аграрная перенаселённость центральных губерний сочеталась с относительно свободными землями на востоке и юге, что стимулировало переселенческие потоки.

1.3.4. Начало демографической модернизации: первые признаки

Несмотря на традиционный режим в целом, перепись 1897 г. позволяет зафиксировать первые признаки перехода:

• Снижение смертности в отдельных регионах и группах населения, особенно в городах с развитой медициной.
• Рост продолжительности жизни по сравнению с началом XIX в. (хотя и остававшейся низкой — 31–33 года).
• Начало изменения рождаемости в западных губерниях и среди образованных городских слоёв — там, где женщины получали образование и менялись репродуктивные установки.

Эти признаки ещё не стали системным трендом. Но они обозначили пространственную и социальную диффузию перехода: от запада к востоку, от города к деревне, от образованных слоёв к остальному населению.

---

Выводы по главе

1. Имперский период — это время господства традиционного режима воспроизводства с высокой рождаемостью (ОКР 50,5‰), высокой смертностью (ОКС 34,8‰) и огромной младенческой смертностью (326‰). Эпидемиологический переход ещё не начался в устойчивой форме: смертность определялась экзогенными причинами.

2. Начало демографического перехода датируется по-разному (вторая треть XIX в. у Миронова, рубеж XIX–XX вв. у Вишневского), но обе датировки фиксируют пространственную логику: переход начинается на западе и распространяется на восток. Это создаёт устойчивое запаздывание восточных регионов, которое будет воспроизводиться в XX в.

3. Перепись 1897 г. — «фотография» начала перехода. В современных границах трёх государств она фиксирует около 98 млн человек (67,5 млн — Россия, 23,4 млн — Украина, 6,9 млн — Беларусь). Урбанизация остаётся низкой (около 15%), но социально-экономические контрасты и региональные различия уже отчётливы.

4. Региональный градиент — восток/центр с высокой рождаемостью и смертностью, запад с низкой — становится структурной основой для понимания последующих демографических процессов. Он объясняет, почему одни регионы входили в переход раньше, а другие позже, и почему катастрофы XX в. будут по-разному воздействовать на разные части региона.

---

Глава 2. Революция, войны и демографические катастрофы первой половины XX века

Период 1914–1945 гг. — это время, когда демографический переход, едва начавшийся в имперский период, был сбит серией катастрофических шоков. Войны, революции, голод и эпидемии не просто унесли миллионы жизней, но деформировали возрастно-половую структуру населения на десятилетия вперёд, создав «демографические ямы», эхо которых прослеживается до сегодняшнего дня. Ключевой вопрос этой главы: в какой мере эти катастрофы «сломали» долгосрочный тренд перехода, а в какой — лишь временно его приостановили или ускорили? Для ответа на него необходимо отделить прямые потери (смертность) от косвенных (недорожденные), а также проследить, как шоки отразились на разных территориях — в России, Украине и Беларуси.

2.1. Кризис 1914–1922 годов: войны, революции, голод и эмиграция

2.1.1. Первая мировая война: первый удар по тренду

Накануне Первой мировой войны население Российской империи (в границах, близких к современным России, Украине и Беларуси) демонстрировало признаки начинающегося перехода. Однако война «приостановила это понижение [смертности] и сменила его повышением». Уже в 1915 г. коэффициент естественного прироста в России составил лишь 73% от уровня 1913 г. (16,8‰), в 1916 г. — 22%, а в 1917 г. — 16%.

Прямые боевые потери России в Первой мировой войне оцениваются в 2–2,5 млн человек. Однако гораздо более значительными были косвенные потери — «недород» в результате снижения рождаемости за годы войны оценивается в 6,5 млн человек. Таким образом, даже до революции война нанесла серьёзный удар по демографическому потенциалу региона, хотя население в целом продолжало расти за счёт превышения рождаемости над смертностью.

2.1.2. Гражданская война, эпидемии и голод 1921–1922 гг.

Гражданская война и сопутствующие ей эпидемии стали вторым, более разрушительным ударом. С.А. Новосельский отмечал, что «гражданская война, голод, холод, непрекращавшиеся и сменявшие одна другую эпидемии холеры, испанской болезни, дизентерии, сыпного и возвратного тифа повысили смертность до громаднейших размеров». Смертность в городах достигла катастрофических значений: в Петрограде в 1919 г. — 77,1‰, в Самаре в 1920 г. — 93,8‰. Только сыпным тифом за 1918–1920 гг. переболело около 25 млн человек.

Голод 1921–1922 гг., поразивший Поволжье и другие регионы, унёс, по разным оценкам, от 1 до 5 млн жизней.

Совокупные демографические потери за 1914–1922 гг. оцениваются в широком диапазоне. Согласно Ф. Лоримеру, общие потери населения России за 1914–1926 гг. составили 28 млн человек; «вилка» оценок — от 25 до 30 млн. По другим расчётам, за 1914–1922 гг. население России сократилось на 20–21 млн человек, из которых около 2,5 млн — жертвы мировой войны, 2 млн — эмигранты, а остальные 15–17 млн — жертвы революции и Гражданской войны.

Для исследовательского вопроса этот шок важен не только масштабом потерь, но и своей структурой: в отличие от «нормального» демографического перехода, где смертность снижается постепенно, здесь произошёл возврат к экзогенной смертности — эпидемиям, голоду, насилию. Это первый пример «обратного эпидемиологического перехода» в российской истории XX в.

2.1.3. Восстановление и переписи 1920 и 1926 гг.

Несмотря на катастрофические потери, демографический потенциал региона оставался высоким. Уже к 1926 г. естественный прирост восстановился: по данным переписи 1926 г., население СССР составило 147,0 млн человек, а население РСФСР — 93,5 млн. В УССР проживало 29,0 млн, в БССР — 5,0 млн человек.

Однако восстановление численности не означало восстановления структуры. Возрастная пирамида была деформирована «выпавшими» когортами военных и послевоенных лет рождения — теми, кто не родился или не дожил. Это создало первую «демографическую яму», эхо которой будет ощущаться на протяжении всего XX в.

---

2.2. Индустриализация и коллективизация: демографические последствия

2.2.1. Массовые миграции и урбанизация

Период 1926–1939 гг. характеризуется интенсивной урбанизацией и массовыми миграциями из деревни в город. Население РСФСР выросло со 93,5 млн в 1926 г. до 109,3 млн в 1939 г. — на 15,9%. Однако этот рост был крайне неравномерным: города росли стремительно, тогда как сельское население стагнировало или сокращалось.

Эта миграция имела двойственный демографический эффект. С одной стороны, она способствовала распространению городских моделей репродуктивного поведения — более низкой рождаемости. С другой — она создавала «миграционную нагрузку» на инфраструктуру и приводила к росту смертности в перенаселённых городах.

Таким образом, демографические процессы в РСФСР 1926–1939 гг. были частью общемировой тенденции. Интенсивная урбанизация и массовые миграции из деревни в город являлись неизбежным следствием индустриализации — универсального этапа в развитии любого общества, вступающего на путь современного экономического роста. Как и в других промышленно развитых странах того времени, эти процессы сопровождались сложными социально-демографическими трансформациями, что делает опыт СССР одновременно и уникальным по своей интенсивности, и типологически общим для эпохи в целом.

2.2.2. Голод 1932–1933 гг.: второй катастрофический шок

Голод 1932–1933 гг. стал вторым по масштабу шоком рассматриваемого периода. Он охватил ключевые зерновые районы СССР: Украину, Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье, значительную часть Центрально-Чернозёмной области, Беларусь, Казахстан, Западную Сибирь, Южный Урал.

Оценки потерь по регионам (в границах современных государств):

Общие потери населения СССР от голода 1932–1933 гг., включая сверхсмертность и дефицит рождаемости, оцениваются в более 7 млн человек. Для Украины и Беларуси эти события имели особенно тяжёлые последствия, хотя абсолютные цифры для Беларуси несопоставимы с украинскими и российскими.

Важное методологическое замечание: оценки голода 1932–1933 гг. крайне политизированы. В современной российской историографии существует мнение, что «демография голода рассмотрена только в первом приближении». Для статьи важно показать диапазон оценок и указать, что разные методики дают разные результаты, а не выбирать одну «окончательную» цифру.

2.2.3. Репрессии и спецпоселения

Помимо голода, демографические потери 1930-х гг. были связаны с репрессиями и депортациями. Точные цифры остаются предметом дискуссий, но очевидно, что они внесли вклад в деформацию возрастно-половой структуры и в снижение рождаемости. Для исследовательского вопроса важен кумулятивный эффект: голод, репрессии и миграции действовали одновременно, и их воздействие на разные регионы было неодинаковым.

---

2.3. Великая Отечественная война и послевоенное восстановление

2.3.1. Масштаб потерь: «третий провал»

Великая Отечественная война стала самым глубоким демографическим шоком XX в. Официальная оценка общих потерь СССР — 26,6 млн человек. Безвозвратные потери вооружённых сил составили 8,7 млн человек. Потери гражданского населения оцениваются в 18,3 млн человек.

Распределение потерь по территории трёх государств (по оценке Л.Л. Рыбаковского, этнодемографическим методом):

Эти цифры дают представление о масштабе, но они не являются окончательными: разные методики (пропорциональный, балансовый, этнодемографический) дают разные результаты. Например, балансовый метод для России даёт оценку 15,3–16,7 млн человек.

2.3.2. Гендерные и возрастные дисбалансы: «демографическая яма»

Война создала беспрецедентный гендерный дисбаланс. Если в 1897 г. на 1000 женщин приходилось 992 мужчины, то по переписи 1959 г. — лишь 641. Мужчин в возрасте 35–60 лет после войны оказалось почти вдвое меньше, чем женщин. Поколение, родившееся в годы войны, было почти в 2,5 раза меньше соседних поколений.

Эта деформация возрастной пирамиды запустила циклический, волнообразный характер демографического развития: «демографические ямы» повторяются в разных поколениях каждые 25–30 лет. Дети, родившиеся в годы войны, став родителями в 1960-х, породили новую «яму» — «детей детей войны».

2.3.3. Послевоенное восстановление

Несмотря на колоссальные потери, послевоенное восстановление началось быстро. Уже к 1950 г. население РСФСР составило 101,4 млн человек (против 108,4 млн в 1939 г.), а население УССР — 36,9 млн (против 40,5 млн в 1939 г.). Это восстановление происходило за счёт естественного прироста и миграций, но оно не могло компенсировать структурные потери — «выпавшие» когорты и гендерный дисбаланс.

---

Выводы по главе

1. Катастрофы 1914–1945 гг. не отменили демографический переход, но создали глубокие разрывы в тренде. Первая мировая и Гражданская войны, голод 1932–1933 гг. и Великая Отечественная война привели к совокупным потерям, оцениваемым в десятки миллионов человек. Эти потери были не только прямыми (смертность), но и косвенными (недорожденные), что деформировало возрастную структуру на десятилетия.

2. Эпидемиологический переход в этот период носил «обратный» характер. Вместо устойчивого снижения смертности от экзогенных причин регион пережил возврат к эпидемиям, голоду и насилию. Это позволяет говорить о «фальстартах» перехода, которые не давали реального эффекта.

3. Региональная дифференциация потерь была значительной. Украина и Беларусь понесли особенно тяжёлые потери в годы Великой Отечественной войны (и голода 1932–1933 гг. — Украина), тогда как для России абсолютные цифры были выше, но относительные — ниже. Это создало асимметрию, которая будет влиять на послевоенное развитие трёх государств.

4. Главный долгосрочный эффект катастроф — деформация возрастно-половой структуры. «Демографические ямы» и гендерные дисбалансы стали структурной основой для последующих кризисов, включая постсоветский период.

---

Глава 3. Советский период: стабилизация, урбанизация и первые признаки кризиса

Советский период после 1945 г. — это время, когда демографический переход в регионе вступил в решающую фазу. С одной стороны, снижение смертности от экзогенных причин и быстрый рост городов создавали иллюзию устойчивого прогресса. С другой — именно в эти десятилетия закладывались те структурные диспропорции, которые в полной мере проявились уже после распада СССР. Ключевой вопрос этой главы: как в условиях административно-плановой экономики и государственного контроля над обществом протекал демографический переход, и в какой момент его «нормальная» траектория начала отклоняться в сторону стагнации и скрытого кризиса?

3.1. Послевоенный демографический подъём (1945–1959)

3.1.1. Восстановление численности и «компенсаторный» рост рождаемости

Первое послевоенное десятилетие прошло под знаком восстановления. Несмотря на колоссальные потери, население быстро росло за счёт естественного прироста. Перепись 1959 г. зафиксировала 208,8 млн человек в целом по СССР. Этот рост был обеспечен не только снижением смертности, но и так называемым «компенсаторным» подъёмом рождаемости: в семьях, отложивших рождения на военные годы, дети появлялись в первые послевоенные годы.

Однако за этой благополучной картиной скрывалась важная структурная особенность. Перепись 1959 г. показала, что соотношение мужчин и женщин в СССР составляло 45 : 55. Это прямое наследие войны — гендерный дисбаланс, который будет воспроизводиться в поколениях и влиять на брачность и рождаемость.

3.1.2. Урбанизация: город становится «локомотивом» демографии

К 1959 г. доля городского населения достигла 48%. Урбанизация шла стремительно, и миграция из села в город стала главным механизмом её роста. В ряде регионов (Центральный, Северо-Западный) миграция обеспечивала до 80% прироста городского населения.

Это имело двойственный демографический эффект. Городская среда способствовала распространению малодетной модели семьи и более позднего возраста материнства. Но одновременно город давал доступ к медицинской помощи, что снижало смертность. В результате в 1950-е гг. рождаемость в городах ещё оставалась относительно высокой, но уже наметилась тенденция к её снижению: если в 1960 г. в РСФСР на 1 тыс. городского населения приходилось 20,5 рождений, то в 1970 г. — уже 14,8.

3.1.3. Смертность: успехи, которые казались окончательными

В 1940–1950-х гг. смертность в СССР снижалась впечатляющими темпами. Массовое применение антибиотиков, расширение сети медицинских учреждений и санитарные меры привели к резкому падению смертности от инфекционных болезней. Ожидаемая продолжительность жизни росла. В 1960 г. она составляла у мужчин в России 62,5 года.

Этот период можно считать завершающей фазой классического эпидемиологического перехода — перехода от экзогенной смертности (инфекции, голод) к эндогенной (хронические заболевания). Однако, как показали последующие десятилетия, этот переход оказался незавершённым: система здравоохранения, успешно боровшаяся с инфекциями, оказалась не готова к вызовам хронических болезней.

---

3.2. Стагнация и скрытые проблемы (1960–1985)

3.2.1. Рождаемость: переход к малодетности и его цена

Именно в этот период произошёл решающий сдвиг в репродуктивном поведении. Суммарный коэффициент рождаемости (СКР) в России устойчиво снижался:

• 1950 г.: 2,89 ребёнка на женщину
• 1960 г.: 2,56
• 1970 г.: 2,00
• 1980 г.: 1,86

К началу 1970-х гг. СКР опустился ниже уровня простого воспроизводства (2,1–2,2). Это означало, что режим воспроизводства населения сменился с расширенного на суженный. Причины этого сдвига хорошо известны: массовое вовлечение женщин в общественное производство, урбанизация, распространение городской модели семьи с одним–двумя детьми, рост разводов и абортов.

Для исследовательского вопроса это принципиальный момент: смена режима воспроизводства произошла не под влиянием катастрофы, а в результате «нормального» хода демографического перехода. СССР вступил в фазу, которую западные страны прошли раньше. Особенность заключалась в том, что эта фаза наложилась на нерешённые проблемы смертности.

3.2.2. Смертность: «обратный эпидемиологический переход» и кризис мужской сверхсмертности

С середины 1960-х гг. в динамике смертности произошёл перелом, который до сих пор остаётся одной из самых тревожных особенностей российской демографии. С 1965 по 1980 г. в России происходил устойчивый рост смертности взрослого населения, особенно мужчин. Продолжительность жизни мужчин стагнировала и даже снижалась: в 1965 г. она достигала 64,3 года, а к 1979–1980 гг. опустилась до 61,5 года.

Разрыв в продолжительности жизни между мужчинами и женщинами достиг 10 и более лет. Основными факторами этого стали:

• Алкоголизм и связанные с ним несчастные случаи, отравления, насильственные смерти.
• Рост смертности от болезней системы кровообращения в трудоспособных возрастах.
• Травматизм (в возрастной группе 45–49 лет смертность от травматизма выросла с 1970 по 1980 г. в 1,4 раза.

Это явление в литературе описывается как «обратный эпидемиологический переход» или незавершённость четвёртой фазы. В то время как западные страны снижали смертность от сердечно-сосудистых заболеваний за счёт изменения образа жизни и новых медицинских технологий, СССР «застрял» на модели, где экзогенные и поведенческие факторы (алкоголь, травмы) продолжали играть огромную роль. Государственная система здравоохранения, эффективная в борьбе с инфекциями, оказалась недостаточно способной противостоять эндогенным заболеваниям.

3.2.3. Миграции: освоение востока и его пределы

Внутренние миграции в 1960–1980-х гг. были направлены в первую очередь в Сибирь и на Дальний Восток. В этих регионах миграция обеспечивала около 70% прироста городского населения. На Дальнем Востоке за 1961–1980 гг. миграционный прирост превысил 1,1 млн человек.

Однако у этих потоков была особенность, которая со временем стала проблемой: низкая приживаемость мигрантов. Люди приезжали на заработки, но не закреплялись. Уже в 1970-х гг. миграционные потери сибирских регионов стали уменьшаться, но не потому, что люди перестали уезжать, а потому, что приток новых мигрантов сократился. Это означало, что экстенсивная модель освоения восточных территорий начала исчерпывать себя.

---

3.3. Перестройка и нарастание кризиса (1985–1991)

3.3.1. Антиалкогольная кампания: краткосрочный успех и его цена

Антиалкогольная кампания, начатая в мае 1985 г., стала самым масштабным и одновременно самым противоречивым демографическим экспериментом советской власти. Её эффект оказался мгновенным и впечатляющим: смертность резко упала, а продолжительность жизни выросла. В 1986–1987 гг. продолжительность жизни мужчин в России достигла 64,9 года — максимального значения за всю советскую историю. Прирост за 1984–1987 гг. составил 3,2–3,4 года у мужчин и около 2,4 года у женщин.

По оценкам, в 1985–1987 гг. в России было сохранено около 700 тысяч жизней. Однако этот успех был краткосрочным и хрупким. Как только кампания была свёрнута, а потребление алкоголя вернулось к прежним уровням, смертность возобновила рост. Более того, некоторые исследователи полагают, что отсроченный эффект кампании (накопление «недоспасённых» жизней) внёс вклад в катастрофический рост смертности в 1990-х гг.

Для исследовательского вопроса этот эпизод даёт важный урок: государственная политика способна краткосрочно менять календарь смертности, но она не отменяет структурных причин, лежащих в основе негативного тренда. Это тот же принцип, который мы видели в отношении рождаемости: политика может сдвинуть события во времени, но не изменить их итоговое число.

3.3.2. Рождаемость в годы перестройки: отложенный спрос и его исчерпание

В середине 1980-х гг. рождаемость временно выросла. СКР в России поднялся с 1,86 в 1980 г. до 2,23 в 1987 г. Этот рост был связан с мерами семейной политики (введение оплачиваемого отпуска по уходу за ребёнком до достижения им одного года и отпуска без сохранения заработной платы до полутора лет), а также с общим оживлением социальных ожиданий в первые годы перестройки.

Однако, как и в случае с антиалкогольной кампанией, этот эффект оказался краткосрочным. Уже к 1990 г. СКР снова опустился до 1,89, а затем началось его стремительное падение в 1990-х гг. Рост 1980-х гг. был в значительной степени сдвигом календаря рождений, а не устойчивым повышением итоговой рождаемости реальных поколений.

3.3.3. Перепись 1989 года: последняя «фотография» стабильного СССР

Перепись 1989 г. стала последней всесоюзной переписью и зафиксировала население СССР на уровне 286,7 млн человек. В РСФСР проживало 147,4 млн человек, на Украине — 51,7 млн, в Беларуси — 10,2 млн.

Эта перепись показала, что СССР подошёл к моменту распада с уже сформировавшимися структурными проблемами:

• Суженный режим воспроизводства в европейской части (РСФСР, Украина, Беларусь) сочетался с расширенным — в среднеазиатских республиках. Это создавало демографический дисбаланс, который после 1991 г. стал одним из факторов миграционных потоков.
• Высокий уровень урбанизации (в РСФСР — 74%) означал, что городская малодетная модель стала доминирующей.
• Накопленный гендерный дисбаланс и стагнация продолжительности жизни мужчин оставались нерешёнными.

---

Выводы по главе

1. Советский период — это время, когда демографический переход вступил в решающую фазу, но прошёл её с серьёзными отклонениями. Переход к суженному режиму воспроизводства (СКР ниже 2,1 к началу 1970-х гг.) был «нормальным» этапом перехода, но он наложился на незавершённость эпидемиологического перехода — стагнацию и рост мужской смертности с середины 1960-х гг.

2. Главное отклонение от «нормальной» модели — кризис мужской сверхсмертности. В то время как западные страны на этой стадии снижали смертность от сердечно-сосудистых заболеваний и внешних причин, СССР демонстрировал обратную динамику. Это позволяет говорить о «ловушке незавершённого эпидемиологического перехода», в которой регион оказался к 1980-м гг.

3. Государственная политика (антиалкогольная кампания, меры семейной политики 1980-х гг.) давала краткосрочные эффекты, но не меняла долгосрочных трендов. Она сдвигала календарь событий, но не отменяла структурных причин кризиса.

4. К концу советского периода регион подошёл с накопленным грузом структурных проблем: суженным воспроизводством, гендерным дисбалансом, стагнацией продолжительности жизни и урбанизацией, завершившей свою «экстенсивную» фазу. Все эти проблемы в полной мере проявились в 1990-х гг., но их корни уходят в предшествующие десятилетия.

---

Глава 4. Постсоветский период и современность (1990-е — 2025)

Постсоветский период — это время, когда демографический переход в регионе вступил в свою завершающую фазу, но прошёл её в условиях глубокого социально-экономического кризиса. 1990-е годы стали не просто очередным шоком, а катализатором, который ускорил уже начавшиеся процессы: падение рождаемости, рост смертности и депопуляцию. Ключевой вопрос этой главы: в какой мере трансформационный кризис 1990-х был «шоком», а в какой — ускорением долгосрочного тренда? И как государственная политика 2000–2020-х годов — от материнского капитала до миграционных программ — повлияла на траекторию демографического перехода?

4.1. Демографический кризис 1990-х: шок или ускорение перехода?

4.1.1. Рождаемость: обвал, который был предсказуем

Падение рождаемости в 1990-х годах часто воспринимается как внезапная катастрофа, вызванная распадом СССР. Однако данные показывают, что тренд на снижение начался раньше. Суммарный коэффициент рождаемости (СКР) в России снижался с конца 1980-х: с 2,111 в 1985 г. до 1,887 в 1990 г. и 1,344 в 1995 г.

Ключевой интерпретационный момент: часть этого падения была «отложенным эффектом» пронаталистских мер 1980-х годов. Меры по помощи семьям с детьми, принятые в 1981 г., привели к концентрации запланированных рождений в коротком промежутке 1983–1987 гг. Женщины, выполнившие свои репродуктивные планы в этот период, к началу 1990-х оказались «репродуктивным балластом» — они уже родили детей и не собирались рожать снова в ближайшее время. Таким образом, обвал рождаемости 1990-х был не только реакцией на кризис, но и следствием исчерпания предыдущего пронаталистского импульса.

Тем не менее, экономический и социальный кризис 1990-х усилил падение. К 2000 г. СКР достиг 1,214 — одного из самых низких значений в истории России. Для Украины и Беларуси динамика была аналогичной: быстрый спад начался уже в 1989–1990 гг., и к 1997 г. СКР упал ниже 1,5 во всех трёх странах.

4.1.2. Смертность: катастрофический рост и «обратный эпидемиологический переход»

Если падение рождаемости было в значительной степени предсказуемым, то рост смертности в 1990-х стал более тревожным сигналом. Ожидаемая продолжительность жизни (ОПЖ) в России рухнула с 69,2 года в 1990 г. до 64,64 года в 1995 г. Этот показатель не просто стагнировал, как в 1970–1980-х, — он резко упал.

Причины этого роста смертности хорошо документированы: развал системы здравоохранения и санитарного надзора, недоступность эффективных лекарств, ухудшение питания, рост алкоголизма, наркомании, самоубийств и насильственных смертей. В 1994 г. по сравнению с 1991 г. число самоубийств выросло на 57,4%.

Для исследовательского вопроса это означает, что 1990-е годы стали периодом «обратного эпидемиологического перехода» — возврата к высокой смертности от экзогенных и поведенческих причин, которые в «нормальной» модели перехода должны были бы снижаться. Это не был возврат к эпидемиям XIX в., но это был возврат к неестественно высокой смертности в трудоспособных возрастах.

4.1.3. Депопуляция и «демографическая яма»

С 1992 г. в России смертность превысила рождаемость — началась депопуляция. Естественная убыль населения в 1995 г. составила 840 тыс. человек, а в 2000 г. — 958 тыс.. Для Украины и Беларуси ситуация была аналогичной: все три государства вошли в режим суженного воспроизводства, который уже не мог обеспечить даже простое замещение поколений.

«Демографическая яма» 1990-х — это не просто метафора. Это структурный феномен: малочисленные поколения, родившиеся в 1990-х, в 2010–2020-х годах сами стали родителями, что создало эхо-эффект — повторяющиеся волны низкой рождаемости через каждые 25–30 лет.

4.1.4. Миграция: компенсаторный механизм

В отличие от рождаемости и смертности, миграция в 1990-х годах играла положительную роль. В Россию хлынули потоки русскоязычного населения из бывших союзных республик. За три десятилетия после распада СССР именно миграционный прирост позволил сгладить более 70% естественного сокращения населения. Однако этот компенсаторный эффект был временным и ограниченным: он не мог изменить режим воспроизводства, а лишь смягчал его последствия.

---

4.2. 2000–2010-е: стабилизация и пронаталистская политика

4.2.1. Рождаемость: рост, который был «сдвигом календаря»

С середины 2000-х годов рождаемость в России начала расти. СКР поднялся с 1,287 в 2005 г. до 1,590 в 2010 г. Этот рост часто связывают с введением материнского капитала (2007 г.) и других мер поддержки семей.

Однако современные исследования дают более сложную картину. Причинно-следственный анализ пронаталистской политики в России за 2007–2023 гг. показал, что меры государственной поддержки вызывают преимущественно тайминговые сдвиги в календаре рождений, не оказывая долгосрочного влияния на итоговую рождаемость реальных поколений. Иными словами, семьи, которые и так планировали второго или третьего ребёнка, рожали его раньше, чем планировали, но итоговое число детей у женщин в реальных поколениях менялось незначительно. Предельный вклад этих мер оценивается в 0,04–0,08 ребёнка на женщину (2,4–4,8%).

Это не означает, что политика была бесполезной. Она поддержала уровень рождаемости в момент, когда он мог бы упасть ещё ниже, и улучшила материальное положение семей с детьми. Но она не изменила долгосрочный тренд, который определяется завершением демографического перехода.

4.2.2. Смертность и продолжительность жизни: устойчивый рост, прерванный пандемией

С 2004 г. в России сформировалась устойчивая тенденция роста продолжительности жизни. ОПЖ выросла с 65,3 года в 2005 г. до 73,3 года в 2019 г. Этот рост был связан со снижением смертности от внешних причин (алкоголь, травмы, самоубийства) и болезней системы кровообращения.

Однако пандемия COVID-19 прервала этот рост. По предварительной оценке Росстата, в 2024 г. ОПЖ снизилась на 0,6 года и составила 72,8 года. Это не означает возврата к кризису 1990-х, но показывает хрупкость достигнутых успехов: система здравоохранения по-прежнему не готова к экстренным вызовам, а структурные факторы смертности (алкоголь, сердечно-сосудистые заболевания) не устранены полностью.

4.2.3. Украина и Беларусь: сходные траектории, разные масштабы

В Украине и Беларуси динамика 2000–2010-х годов была сходной с российской: рост рождаемости в середине десятилетия, затем стагнация; рост продолжительности жизни, затем пандемический спад. Однако масштабы и контекст различались.

Беларусь к 2025 г. подошла с населением около 9,1 млн человек. СКР в Беларуси — один из самых низких в регионе (1,22 ребёнка на женщину), а ОПЖ — около 74,4–74,7 года.

Для Украины ситуация осложняется политическими и военными факторами после 2014 г. Оценки численности населения на 2025 г. расходятся в широком диапазоне: от около 20 млн (по некоторым западным оценкам) до 29–30,5 млн (по оценкам украинских демографов). Этот разброс отражает не только методические различия, но и утрату контроля над территориями и масштабные миграционные потоки.

---

4.3. 2020-е — 2025 г.: депопуляция, миграция и прогнозы

4.3.1. Текущая ситуация: население и его динамика

По данным Росстата, население России на начало 2025 г. составило 146,1 млн человек. За 2024 г. оно сократилось на 31 тыс. человек (0,02%), при этом естественная убыль составила 599 тыс. человек, а миграционный прирост компенсировал её на 95%.

Ключевой момент: в 2024 г. родилось 1 222 тыс. человек, или 8,4‰ — почти на уровне исторического минимума 1999 г. СКР в 2024 г. составил 1,4 — значительно ниже уровня простого воспроизводства (2,1).

Прогнозы на 2025 г. предполагают дальнейшее сокращение населения: по некоторым оценкам, оно уменьшится на 940 тыс. человек, а СКР составит 1,39.

4.3.2. Миграция: последний компенсатор, который исчерпывает себя

Миграция остаётся единственным фактором, который частично компенсирует естественную убыль. В 2024 г. миграционный прирост компенсировал 95% естественной убыля. Однако, по оценкам, в 2025 г. миграционный прирост может сократиться или даже смениться оттоком.

Для исследовательского вопроса это принципиально: если в 1990–2010-х миграция была компенсаторным механизмом, то в 2020-х она перестаёт быть таковым. Это означает, что депопуляция становится необратимой в среднесрочной перспективе, если не произойдёт кардинального изменения рождаемости или смертности.

4.3.3. Старение населения и нагрузка на пенсионную систему

Одним из главных последствий демографического перехода является старение населения. Доля населения в возрасте 0–35 лет сократилась с 55% в 1990 г. до 40% в 2025 г., причём после 2020 г. темпы этого падения ускорились. Доля людей старше трудоспособного возраста (мужчины 60+, женщины 55+) выросла с 18,7% в 1990 г. до 27% в начале 2025 г.

Это создаёт двойную нагрузку на экономику: сокращается число работников и растёт число пенсионеров. Прогнозы предполагают дальнейшее сокращение населения — до 143,3 млн к 2030 г. и 141,3 млн к 2035 г.

---

Выводы по главе

1. Трансформационный кризис 1990-х был не только «шоком», но и ускорителем долгосрочного тренда. Падение рождаемости и рост смертности в 1990-х годах были подготовлены предшествующим развитием (исчерпание пронаталистского импульса 1980-х, накопленные проблемы смертности), а кризис лишь усилил и ускорил их.

2. Пронаталистская политика 2000–2010-х годов дала краткосрочный эффект, но не изменила долгосрочный тренд. Материнский капитал и другие меры преимущественно сдвигали календарь рождений, а не повышали итоговую рождаемость реальных поколений. Это подтверждает общий принцип, сформулированный в предыдущих главах: государственная политика может менять тайминг демографических событий, но не отменяет структурных ограничений перехода.

3. Миграция в 1990–2010-х годах была компенсаторным механизмом, но в 2020-х она исчерпывает себя. Если естественная убыль продолжит расти, а миграционный прирост сократится, депопуляция станет необратимой в среднесрочной перспективе.

4. Старение населения и нагрузка на пенсионную систему становятся главными вызовами 2020-х годов. Демографический переход завершён в том смысле, что режим воспроизводства стал суженным, а смертность определяется эндогенными причинами. Но последствия этого перехода — депопуляция и старение — будут определять демографическую повестку на десятилетия вперёд.

---

Заключение

Проведённый анализ демографической истории России, Украины и Беларуси в границах современных государств позволяет ответить на исследовательский вопрос, сформулированный во введении: как долгосрочный демографический переход сочетался с краткосрочными катастрофами и государственной политикой, и в каких точках траектория региона отклонялась от «нормальной» модели.

Ответ на исследовательский вопрос

Переход в регионе (Россия, Украина и Беларусь) состоялся, но с тремя системными особенностями.

Во-первых, запаздывание старта на востоке. Переход начался на западе — в губерниях, соответствующих современным Беларуси, Украине и Прибалтике, — и лишь затем распространился на восток и юг. Этот пространственный градиент, зафиксированный ещё в имперский период, воспроизводился на протяжении всей дальнейшей истории: восточные и центральные регионы входили в переход позже, что создавало устойчивую асимметрию внутри региона.

Во-вторых, разрывы, вызванные катастрофами. Первая мировая и Гражданская войны, голод 1932–1933 гг. и Великая Отечественная война не отменили переход, но деформировали его траекторию. Совокупные потери 1914–1945 гг. оцениваются в десятки миллионов человек, причём значительная часть этих потерь была косвенной — недорожденные поколения, которые не появились на свет. Именно это сочетание прямых и косвенных потерь создало «демографические ямы», эхо которых прослеживается до сегодняшнего дня: малочисленные поколения 1940-х породили малочисленные поколения 1970-х, те — 1990-х, а те, в свою очередь, — 2010–2020-х.

В-третьих, незавершённость эпидемиологического перехода. Самое важное отклонение от «нормальной» модели связано не с рождаемостью, а со смертностью. В то время как западные страны к 1970-м годам завершали эпидемиологический переход — снижали смертность от сердечно-сосудистых заболеваний и внешних причин, — СССР «застрял» на предыдущей фазе. С середины 1960-х годов в России начался устойчивый рост мужской смертности, разрыв в продолжительности жизни между полами достиг 10 и более лет, а к 1980-м годам страна подошла с показателями, которые в литературе описываются как «обратный эпидемиологический переход». Этот незавершённый переход стал той структурной уязвимостью, которая в полной мере проявилась в 1990-х годах.

Роль государственной политики

Анализ показывает, что государственная политика на протяжении всей истории региона давала краткосрочные эффекты, но не меняла долгосрочных трендов. Это правило действовало и в отношении смертности, и в отношении рождаемости.

Антиалкогольная кампания 1985 года дала мгновенный и впечатляющий результат: продолжительность жизни мужчин достигла исторического максимума, смертность резко упала. Но как только кампания была свёрнута, тренд вернулся к прежней траектории — более того, накопленный «отсроченный» эффект внёс вклад в катастрофический рост смертности 1990-х.

Материнский капитал и пронаталистские меры 2000–2010-х годов также дали краткосрочный эффект, но современные исследования показывают, что они преимущественно сдвигали календарь рождений, а не повышали итоговую рождаемость реальных поколений. Предельный вклад этих мер оценивается в 0,04–0,08 ребёнка на женщину — недостаточно, чтобы вывести регион к уровню простого воспроизводства.

Это не означает, что политика была бесполезной. Она поддерживала уровень рождаемости в моменты, когда он мог бы упасть ещё ниже, и улучшала материальное положение семей. Но она не отменяла структурных ограничений, заданных завершением демографического перехода. Государство может управлять таймингом демографических событий, но не их итоговым числом.

Общие закономерности

Три вывода носят универсальный характер и выходят за рамки собственно демографии.

Первая закономерность: катастрофы действуют не только через прямые потери, но и через структурные деформации, которые дают эхо на десятилетия вперёд. Это относится и к войнам, и к голоду, и к трансформационному кризису 1990-х.

Вторая закономерность: государственная политика, направленная на изменение демографических трендов, эффективна только тогда, когда она согласуется с долгосрочными структурными процессами. Политика, которая пытается «переломить» тренд, не меняя его структурных основ, даёт краткосрочный эффект и создаёт иллюзию успеха.

Третья закономерность: демографические процессы в регионе синхронны в трёх государствах, но асимметричны по масштабам. Россия, Украина и Беларусь прошли один и тот же путь — от традиционного режима к суженному воспроизводству, — но с разной интенсивностью и разными структурными последствиями. Эта асимметрия сохраняется и сегодня.

Перспективы и сценарии

Прогнозы на ближайшие десятилетия предполагают дальнейшее сокращение населения во всех трёх государствах. Для России прогнозы Росстата дают 143,3 млн к 2030 г. и 141,3 млн к 2035 г. Для Украины оценки расходятся в широком диапазоне — от 20 до 30 млн — в зависимости от учёта территорий и миграции. Для Беларуси — около 9 млн и ниже.

Три сценария возможны.

Инерционный сценарий: сохранение текущих трендов — низкая рождаемость, миграционный прирост, который постепенно исчерпывается, старение населения. В этом сценарии депопуляция становится необратимой в среднесрочной перспективе.

Пронаталистский сценарий: усиление мер поддержки семей, попытка повысить рождаемость до уровня простого воспроизводства. Опыт 2000–2010-х годов показывает, что этот сценарий даёт ограниченный эффект: рождаемость можно поддержать, но не «переломить» тренд без изменения структурных условий (жильё, баланс работы и семьи, гендерное равенство).

Миграционный сценарий: компенсация естественной убыли за счёт миграции. Этот сценарий требует не только привлечения мигрантов, но и их интеграции, что выходит за рамки собственно демографической политики.

Заключительное замечание

Демографическая история России, Украины и Беларуси — это не история уникальной катастрофы. Это история позднего и прерывистого перехода, в котором глобальные закономерности сочетались с локальными шоками и политическими экспериментами. Понимание этой истории необходимо не для того, чтобы искать виноватых или строить прогнозы «конца», а для того, чтобы трезво оценивать структурные ограничения, в которых будет развиваться демографическая политика ближайших десятилетий. Демография — это не судьба, но и не то, что можно изменить одним решением. Она требует междисциплинарного подхода, долгосрочного горизонта и уважения к данным — качества, которых часто не хватает в публичных дискуссиях о населении.

---

Список литературы и источников

I. Статистические и архивные источники

1. Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. / под ред. и с предисл. Н.А. Тройницкого. — Санкт-Петербург : издание Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел, 1899–1905. — 89 т.

2. Общий свод по Империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведённой 28 января 1897 года : в 2 т. / [предисл. Н. Тройницкий]. — Санкт-Петербург : паровая типо-литография Н.Л. Ныркина, 1905.

3. Всесоюзная перепись населения 1926 года. — Москва : Издание ЦСУ Союза ССР, 1928–1929.

4. Всесоюзная перепись населения 1937 года: общие итоги : сборник документов и материалов / сост. В.Б. Жиромская, Ю.А. Поляков. — Москва : РОССПЭН, 2007.

5. Всесоюзная перепись населения 1939 года: основные итоги / под ред. Ю.А. Полякова. — Москва : Наука, 1992.

6. Всесоюзная перепись населения 1959 года. — Москва : Госстатиздат, 1962–1963.

7. Всесоюзная перепись населения 1989 года. — Москва : Финансы и статистика, 1990–1991.

8. Всероссийская перепись населения 2002 года : в 14 т. — Москва : ИИЦ «Статистика России», 2004–2005.

9. Всероссийская перепись населения 2010 года : в 11 т. — Москва : ИИЦ «Статистика России», 2012–2013.

10. Всероссийская перепись населения 2020 года. — Москва : Росстат, 2022–2023.

11. Перепись населения Республики Беларусь 2009 года. — Минск : Белстат, 2011.

12. Перепись населения Республики Беларусь 2019 года. — Минск : Белстат, 2020–2021.

13. Всеукраинская перепись населения 2001 года. — Киев : Госкомстат Украины, 2003–2004.

14. Российский статистический ежегодник. 2024 : статистический сборник. — Москва : Росстат, 2024.

15. Демографический ежегодник России. 2024 : статистический сборник. — Москва : Росстат, 2024.

16. Население Республики Беларусь, 2025 : статистический сборник. — Минск : Белстат, 2025.

17. Чисельність постійного населення України на 1 січня 2025 року. — Київ : Держстат України, 2025.

18. Родившиеся, умершие и естественный прирост населения : статистические таблицы Росстата. — URL: https://rosstat.gov.ru/free_doc/new_site/population/demo/progn5.htm (дата обращения: 30.10.2026).

II. Монографии и научные работы

19. Вишневский, А.Г. Демографическая модернизация России, 1900–2000 / А.Г. Вишневский, Е.М. Андреев, С.В. Захаров [и др.] ; под ред. А.Г. Вишневского. — Москва : Новое издательство, 2006. — 599, [1] с. — ISBN 5-98379-042-0.

20. Вишневский, А.Г. Избранные демографические труды : в 2 т. / А.Г. Вишневский. — Москва : Наука, 2005.

21. Миронов, Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.) : генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства : в 2 т. / Б.Н. Миронов. — 3-е изд., испр. и доп. — Санкт-Петербург : Дмитрий Буланин, 2003. — ISBN 5-86007-394-1.

22. Миронов, Б.Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века / Б.Н. Миронов. — Москва : Весь Мир, 2010.

23. Захаров, С.В. Демографический переход и воспроизводство поколений в России / С.В. Захаров // Вопросы статистики. — 2003. — № 11. — С. 3–12.

24. Zakharov, S.V. Russian Federation: From the first to second demographic transition / S.V. Zakharov // Demographic Research. — 2008. — Vol. 19, No. 24. — P. 907–972.

25. Захаров, С.В. Рождаемость в России: первый и второй демографический переход / С.В. Захаров // Демографическая модернизация, частная жизнь и идентичность в России : сборник материалов научной конференции, 27–28 февраля 2002 года. — Москва, 2002.

26. Иванова, А.Е. Региональные различия продолжительности жизни в России через призму эпидемиологического перехода / А.Е. Иванова, В.Г. Семёнова, Т.П. Сабгайда, Е.В. Полянская // Changing Societies & Personalities. — 2024. — Vol. 8, No. 2. — P. 351–374. — DOI 10.15826/csp.2024.8.2.278.

27. Omran, A.R. The Epidemiologic Transition: A Theory of the Epidemiology of Population Change / A.R. Omran // The Milbank Quarterly. — 1971. — Vol. 49, No. 4. — P. 509–538.

28. Андреев, Е.М. Демографическая история России: 1927–1959 / Е.М. Андреев, Л.Е. Дарский, Т.Л. Харькова. — Москва : Информатика, 1998.

29. Жиромская, В.Б. Демографическая история России в 1930-е годы: взгляд в неизвестное / В.Б. Жиромская. — Москва : РОССПЭН, 2001.

30. Поляков, Ю.А. Цена войны: людские потери СССР в Великой Отечественной войне / Ю.А. Поляков // История СССР. — 1990. — № 2. — С. 3–15.

31. Рыбаковский, Л.Л. Людские потери СССР и России в Великой Отечественной войне / Л.Л. Рыбаковский. — Москва : Канон+ : РООИ «Реабилитация», 2015.

32. Демографическая энциклопедия / редкол.: А.А. Ткаченко [и др.]. — Москва : Энциклопедия, 2013.

III. Публикации в периодических изданиях и аналитические материалы

33. Щербакова, Е.М. Первые демографические итоги 2024 года в России (часть I) / Е.М. Щербакова // Демоскоп Weekly. — 2025. — № 1067–1068. — URL: https://www.demoscope.ru/weekly/2025/01067/barom01.php (дата обращения: 30.10.2026).

34. Демографические показатели по 15 новым независимым государствам: Россия. Компоненты изменения численности населения России, 1927–2004 // Демоскоп Weekly. — URL: https://www.demoscope.ru/weekly/pril.php (дата обращения: 30.10.2026).

35. Статистические свидетельства о российской урбанизации в перспективе «современного» экономического роста // Теоретическая экономика. — 2025. — № 8.

---

Приложения: таблицы и графики

Все данные сведены к единой территориальной рамке — границы России, Украины и Беларуси на 1 января 2025 года. Там, где пересчёт невозможен или даёт широкий разброс, приведены диапазоны с явными оговорками.

Таблица П1. Численность населения в современных границах России, Украины и Беларуси, ключевые точки

Источники: переписи 1897, 1926, 1939, 1959, 1989 гг.; текущий учёт Росстата, Белстата, Укрстата; расчёты автора по данным переписей.

---

Таблица П2. Суммарный коэффициент рождаемости (СКР) в России, ключевые годы

Источники: данные Всемирного банка, Росстата, Демоскоп Weekly; расчёты автора.

---

Таблица П3. Ожидаемая продолжительность жизни (ОПЖ) в России, ключевые годы (оба пола)

Источники: World Bank, Росстат, Macrotrends; расчёты автора.

---

Таблица П4. Демографические потери в катастрофах XX века (оценки)

Источники: сводные данные Демоскоп Weekly, Института демографии НАН Украины, Л.Л. Рыбаковского; оценки автора. Все цифры — условные оценки, а не окончательные; разные методики дают разные результаты.

---

Таблица П5. Урбанизация: доля городского населения в России, ключевые годы

Источники: переписи населения; World Bank; расчёты автора.

---

Таблица П6. Сопоставимость источников по периодам

---

Таблица П7 (шаблон для заполнения). Сводные демографические показатели по трём государствам, 2024–2025

Источники: Росстат, Белстат, Укрстат, международные базы (ООН, Всемирный банк). Данные по Украине — оценочные, диапазон методик.

---

График 1. Динамика численности населения России, Украины и Беларуси в современных границах, 1897–2025

Данные: Таблица П1.

---

График 2. Суммарный коэффициент рождаемости в России, 1960–2025

Данные: Таблица П2.

---

График 3. Ожидаемая продолжительность жизни в России, 1960–2025

Данные: Таблица П3.

---

График 4. Демографические потери в катастрофах XX века

Данные: Таблица П4. Примечание: на графике показаны оценочные диапазоны, а не точные цифры.

---

Примечание ко всем приложениям: для Украины после 2014 г. везде, где возможно, даётся диапазон, а не точечная оценка.

Примечания

1. Ivanova A., Semyonova V., Sabgayda T., Polyanskaya E. Regional Differences in Life Expectancy in Russia Through the Lens of Epidemiological Transition // См. также: Вишневский А.Г. Демографическая модернизация России, 1900–2000. М.: Новое издательство, 2006. С. 12–18. ↩
2. Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. / под ред. Н.А. Тройницкого. СПб., 1897–1905. Пересчёт по уездам в современных границах — оценка автора; сверка с: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.). СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. Т. 1. С. 45–52. ↩
3. Оценки Укрстата, ООН и Всемирного банка расходятся; диапазон приведён по сводным данным международных баз за 2024–2025 гг. Для России — данные Росстата с включением Крыма и Севастополя; для международных баз — с иными допущениями. ↩
4. Вишневский А.Г. Указ. соч. С. 25–40; Захаров С.В. Демографический переход // Демографическая энциклопедия. М.: Энциклопедия, 2013. С. 45–52. ↩
5. Omran A.R. The Epidemiologic Transition: A Theory of the Epidemiology of Population Change // The Milbank Quarterly. 1971. Vol. 49, No. 4. P. 509–538; Иванова А.Е., Семёнова В.Г. и др. Эпидемиологический переход в России. ↩